Это всего лишь один из
зимы-старушки в чепце облаков
смурных детей,
холодный, обыденный, будний...
А я
в теле моем сижу, на слоне раджá,
золото-красный тюрбан
заломив набекрень,
и пою исступленно о журавлях,
что вернулись, опять вернулись.
А я
в голове моей, крохотульный гомункул -
крамольное существо! - гоняюсь
из одной глазницы в другую,
возбужден день напролет
собственной наготою,
наготою новорожденного самосознанья -
увидеть! увидеть! увидеть!
чтó простирается предо мною,
какие улицы, какие долы.
Нет, подумать только, что час тому
скисал Самуилом Джонсоном
в баре "Крыса и Попугай",
засасывал по рюмашке
шерри-бренди, отругивая
не без самодовольства
накачанную претенциозность мужчин,
эмансипированную покладистость женщин...
Воспрял неизвестно с чего.
Не потому ль, что меня из бара,
заскулив, потащил мой пес
и, рванув с поводка к воде, спугнул
уток стаю, и они полетели низко
над подмороженным озерцом,
все семеро, как одна,
настойчиво крыльями высоту набирая?