Одиночество мое заунывно, как молитвы арабов.
Стихи малочисленны, как праведники Содома.
Каждый день я сажаю себя за стол - тоска
убивает талант и усердье. Так было всегда.
Всегда - после пресной любви (добивался,
она не хотела) - садился писать. И писал
- кроме слёз, на которые всем наплевать,
а её раздражали - всё по Фрейду. Но любовь
ли сие? ...а она ворочалась долго, засыпая
при свете...
Тело её вспоминает, не сердце. Что вспоминать,
кроме тихой тоски? Не могли же мы пить или
драться на кухне...
Кроха! Слепое животное... Мягкое, глупое...
Теплый комочек, что однажды она принесла
подобрав у подъезда... Повседневные радости:
выводил на прогулку, просыпался на писк...
...а она чесала за ухом, и то иногда...
Сдохло! Дня не прошло после ее ухода, есть
отказалось. Неделя - зачахло и сдохло. Что?
Что в ней было такого, что каждая встречная
псина лезла лизаться, а истошно голосящие
младенцы смолкали, расплываясь в улыбке?!
Лучше не думать! Лучше об этом не думать!
Прощай, о фригидная женщина! Мир немилосердно
тесен, но, надеюсь, не встретимся.
Прощай, неблагодарное чудо природы! Предавая
земле, провожаю последней, надеюсь, слезой.